ИНСУРГЕНТ

 

Сквозь неясные видения, в которых преобладали прозрачные желеобразные ползучие твари, мельтешившие прямо перед глазами, откуда-то, из далекого далека, донесся сварливый, щемящий, как тоска по сопкам Маньчжурии, голос:
– Ах ты, инсургент вонючий! Ах ты, сублимация параноидальная!..
И так далее и тому подобное.
Гоша попытался было отмахнуться от этого навязчивого, сверлящего барабанную перепонку и самую душу голоса. И без того голова гудела, раскалывалась, как парламент на враждебные фракции.
Голос этот был знаком Гоше до инфаркта барабанной перепонки, и было в нем столько тепла и нежности, что Гоше тут же захотелось вскинуть «Беретту» и всадить в обладателя этого голоса граммов эдак триста свинца.
Рука его невольно потянулась к поясу и, о чудо, нащупала вместо пистолета вороненую сталь трофейного «шпандау» – немецкого крупнокалиберного пулемета времен первой мировой войны.
Гоша не поверил своей удаче. Он снова и снова ощупывал ствол пулемета, заглядывал в черное смертоносное отверстие, дергал за затвор. И лишь когда в глаза бросилась лента с патронами цвета бронзы, он понял, что настал час его торжества.
Гоша схватил пулемет и, обмотав себя лентой с патронами цвета бронзы, встал во весь рост. Он вынул из пояса черный берет и натянул его на голову.

Берет этот он купил у старушки, которая торговала на Тезяковке – некогда знаменитой ташкентской барахолке, – сын ее служил когда-то в морской пехоте. Старушка продавала бушлат, а берет был лишь бесплатным к нему приложением. Но Гоша, который сидел рядом с ней, пытаясь всучить радиолюбителям бэушные детали, уговорил старушку обменять берет на пластинку с записью старинных русских маршей и вальсов. Пластинка досталась ему в результате раздела имущества при разводе с женой Светланой. Справедливости ради надо сказать, что помимо этой пластинки, прежде чем хлопнуть перед Гошиным носом дверь квартиры, Светлана вышвырнула ему радиолу – единственную вещь, которую он принес с собой в квартиру после женитьбы.
Гоша обходился без головных уборов, их ему заменяли жидкие, не знавшие расчески волосы, которые свисали до самых плеч. Но, увидев в руке старушки берет, ему, наверное, вспомнились года туманной юности, когда голова была забита всякой бредью, морской романтикой в том числе. Берет заменял Гоше портмоне, подушку и носовой платок. Лишь изредка он выполнял изначально заданную ему функцию – защищал Гошину голову от зимнего холода и неспокойных мыслей, которые время от времени пытались проникнуть туда.

…Ветер развевал его жидкие, свисавшие из-под берета волосы. Темная засаленная рубашка, из которой Гоша вылезал только для того, чтобы в июльский зной окунуться в речку, протекавшую неподалеку от поля, вдруг превратилась в тельняшку. Его заросшее щетиной, темное от загара лицо выражало решимость и отвагу. Он перекинул ремень пулемета за шею – не Гоша, а Че Гевара на луковом поле! И неслыханная гордость обуяла его.
Но Гоша обуздал гордость своей железной волей. Он был спокоен и хладнокровен, будто сердце его было выплавлено и выковано на рурских сталелитейных заводах. Он медленно провел своими шершавыми ладонями по стволу пулемета, затем так же медленно снял с предохранителя и навел его на Трефового Валерку.

…Да, обладателем голоса был не кто иной, как Валерка Трефовый Туз – Гоша различил бы его скрипучий, как стекло, протираемое газетной бумагой, тенор даже во сне.
У Валерки было две слабости: карты и девичья юбка. Он даже носил на шее золотую цепочку со своей визитной карточкой – массивной золотой пластиной в виде игральной карты «Трефовый Туз», которую он выиграл много лет назад еще на Куйлюке у заезжего гастролера-шансовика из Ростова. Некогда Валерка был Гошиным другом детства, но с некоторых пор он превратился в паука- эксплуататора, который в короткие мгновения перерыва между карточными и любовными играми, инспектировал тех, кто ползал на его луковых полях в надежде найти между грядок рубиновый рай.

Гоша не спеша, словно оттягивая мгновение неотвратимого возмездия, вызывал из памяти картины своей жизни, и неудержимая, как волна 9-балльного цунами, ярость вскипела в нем. И пепел этих лет, которые он прожигал в куйлюкских подворотнях, а потом и на луковых полях Приазовья, набатом стучал в его выплавленное из крупповской стали сердце. И он, не дрогнув, со всей силой надавил пальцем на гашетку.
– Тра-та-та-та! Тра-та-та-та!
Зловещая дробь «шпандау» разнеслась по всей округе. И на Валерку обрушилась целая тонна свинца, и он упал, захлебнулся в потоке бушующего, сверкающего огнем и смертью металла. Ярость Гоши не знала границ.
Она извергалась из него, как потоки вулканической лавы, как протуберанцы в период солнечной активности. От этой его ярости запылала степь, запылало сердце, запылала вся его жизнь.
Когда ярость поутихла, Гоша прекратил стрельбу. Он закинул «шпандау» на плечо и подошел к низвергнутому в ад Валерке. Присев на корточки, он потрепал ладонью мертвенно-бледное, истекающее кровью лицо Трефового Туза.
– Ну, так что, инсургент вонючий! – презрительно бросил он Валерке, тело которого превратилось в кровавое месиво и корчилось в предсмертной агонии. – Сублимация параноидальная! Хочешь, угощу еще кружкой доброго чимкентского свинца?
Валерка был напуган до смерти – это было видно по его перекошенному от боли и страха лицу. Глаза его выражали невыносимые страдания, смертельный страх, и не могли вызвать в душе Гоши ничего, кроме тихого и столь долгожданного торжества.

– Прости меня, Гоша! – взмолился Валерка.
Куда девался его паскудный тенор – из его обезображенной пасти доносились звуки, напоминавшие урчание трухлявого унитаза, куда уже лет триста не спускали воду.
– Я был последним сволочем, подлым негодяем, грязным подонком!.. И даже паскудой и козлом!.. Братан, ты простишь меня? – слезы запоздалого раскаяния растекались по грязно-кровавым щекам Трефового Туза.
Гоша, криво усмехаясь, покачал головой: надо же, даже братаном обозвал. Так, как это было в дни далекой юности, безвозвратно скрывшейся за дорожной пылью.
И что-то вроде жалости шевельнулось в стальном Гошином сердце, но он и виду не подал. Он посмотрел на поверженного Валерку суровым взглядом, мол, я обвиняю тебя. В измене родины, той, что осталась там, за дорожной пылью и «бормотушным» туманом куйлюкских подворотен.
– Не ты, а я инсургент вонючий! – навзрыд рыдал Трефовый. – Это я сублимация параноидальная!.. Братан, только будь мне снова другом, и не просто другом, а компаньоном. Хочешь, возьми половину баксов из моей сумки.
Гоша уже стоял на ногах. Он презрительно усмехнулся на предложение Валерки, мол, не все такие жлобы, мол, у куйлюкских «собственная гордость – на куркулей смотрим свысока».
Но Валерка, весь искромсанный и окровавленный, превозмогая боль и страдания, подполз к кожаному «дипломату», лежавшему под Гошиными ногами, и открыл его.
Гоша, увидев содержимое «дипломата», ахнул. Он, наконец, поверил в свою удачу. Там была целая куча баксов, на которую он мог бы, наверное, купить ящик, да какой ящик – завод по производству «бормотухи»!..
И его охватил неописуемый восторг.
Сквозь зарево огня, поднимавшейся над приазовской степью, сквозь хаос мыслей, проносившихся в его раскалывавшейся на фракции голове, Гоша вдруг отчетливо представил картины своей будущей жизни.

…Он бросил мотаться по барахолкам и луковым полям. Он построил себе хату близ Черного моря… Хотя зачем так далеко?.. На берегу Ташкентского моря!.. В центре двора вырыл огромный бассейн, выложил его белым-белым кафелем, а на дне установил множество ярких фонарей, и «бормотуха», которой он заполнил бассейн, сверкала рубиновым цветом, услаждая взор и сердце очарованного Гоши.
Сам он возлежал у бассейна на топчане с сигарой в зубах и граненым двухсотграммовым стаканом в руке. У ног сидела бывшая жена его Светлана и чесала ему пятки, а неподалеку от нее по стойке «смирно» стоял Трефовый с графином «бормотухи», готовый по первому же движению бровей хозяина виллы наполнить стакан рубиновой жидкостью.
Окрыленный открывшимися перспективами, Гоша выхватил «дипломат» из рук Валерки. Тот попытался было приподняться, чтобы защитить свое добро, но Гоша грозно сверкнул очами, мол, ах ты, такой-сякой, еще и сопротивляться надумал, и врезал прикладом «Шпандау» ему по животу. Валерка, охнув, снова свалился в грязь.
На прощание Гоша вырвал с Валеркиной шеи золотую цепочку с пластиной и, закинув ее в свой карман, всадил в Валерку еще килограмм свинца, забросал связкой гранат РПГ и направился к Валеркиному джипу «Лэндровер», который был припаркован рядом с времянкой – «маги».
Едва он открыл дверцу машины, как из времянки, которая вдруг, прямо на глазах, превратилась в шатер, выплыла пери из сказок Шахерезады и протянула к нему свои лебединые руки: «Гоша, милый, я так ждала тебя!».
Да, определенно для Гоши наступил звездный час. Эта белокурая пери по имени Ляля из Таганрога, очередная пассия Трефового, увлекла его внутрь времянки и, уложив рядом с собой, обдала его своим горячим дыханием…
Вероятно, Гоша так и остался бы навечно в этом шатре, ибо в этой жизни нет ничего прекраснее, чем трепещущее под твоими запотевшими мозолистыми руками нежное девичье тело. И не было на свете сил, которые смогли бы вырвать его из объятий этой ветреной и обольстительной красавицы. Но целеустремленность Гоши не знала границ. Напрасно Ляля умоляла его остаться, обливалась горючими слезами, мол, буду тебе и женой, и рабыней, и любовницей.
Гоша был холоден и неумолим. Ни один мускул не дрогнул у Гоши, даже когда Ляля в порыве отчаяния бросилась под колеса джипа. Гоша ловко вывернул руль и, объехав бившуюся в истерике Лялю, со всей силой нажал на педаль акселератора, и машина со скоростью трехсот миль помчалась в Страну рубиновых грез.

Целеустремленность Гоши не знала границ. Он бросил бичевать, построил виллу, а в центре двора вырыл каскад бассейнов, каждый из которых имел собственное имя: «Чача куйлюкская», «Бормотуха французская»…
Гоша возлежал на канапе с собутыльниками из чиланзарских подворотен и юнусабадских подвалов у одного из бассейнов и мирно посапывал в две дырки. Бывшая жена Светлана, преданно заглядывая Гоше в глаза, чесала ему пятки. А неподалеку по стойке «смирно» стоял Трефовый, готовый по первому же движению бровей хозяина виллы бежать с графином к тому или иному бассейну и, вернувшись, наполнить рубиновой жидкостью граненые двухсотграммовые стаканы.
Но очень скоро Гоше показалось, что Трефовый не очень расторопен, и он отослал его на луковое поле:
– Десять грядок до вечера! Тогда я, возможно, отменю наказание., разрешу тебе снова быть моим виночерпием.
Гоша достал из-под канапе тяпку и швырнул ее Трефовому…
Когда виночерпий с виновато опущенной головой скрылся за воротами, Гоша пригласил собутыльников нырнуть в бассейн. Нахлебавшись рубиновой жидкости, они вылезли на берег и отправились к следующему бассейну.
Гоша барахтался в рубиновой жидкости, наслаждаясь ее терпкой и живительной прохладой. Перед глазами его мельком выплыла пери, которая была очень похожа на Лялю из Таганрога. Она, словно Сирена, звала его нежным, призывным голосом, тянула внутрь времянки. Но Гоша отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, и головой окунулся в рубиновую жидкость.

– Ах ты, инсургент вонючий! – послышалось Гоше сквозь неясные видения, которые уже которую ночь преследовали его. – Ах ты, сублимация!..
Гоша открыл глаза и увидел перед собой злые Валеркины глаза. В зубах Трефового торчала неизменная «Мальборо». Гошина рука невольно потянулась вниз, чтобы нащупать вороненую сталь «Шпандау», но вместо пулемета его шершавая ладонь наткнулась на холодное гладкое стекло бутылки из-под портвейна.
– Опять нажрался, как свинья! – Валерка не переставая тормошил друга детства.
Он так тормошил, что пепел «Мальборо» упал на Гошину грудь и прожег ее. И грудь его запылала огнем. И Гоша схватил бутылку и припал к ее горлышку, чтобы погасить огонь в груди.
Но бутылка была пуста.
А Валерка подливал масла в огонь.
– А когда работать будешь, ты, инсургент проклятый?
– Все! Всю неделю ни грамма «бормотухи»!
Гоша тут же, как ужаленный, подскочил.
– Как неделю? – Трефовый, ты, садист! Даже опричники Ивана Грозного, даже садисты из НКВД не прибегали к столь изощренным пыткам.
– Ну, хорошо, хорошо! – с досадой сказал пристыженный Валерка. – Я, конечно, загнул по поводу недели. Но сегодня не получишь ни грамма, пока не прополешь отведенный тебе участок.
По Гошиному лицу пробежало что-то наподобие улыбки, мол, думай своей башкой, когда говоришь…
Гоша не без труда встал с деревянного топчана и, тяжело ступая, пошатываясь, подошел к тумбочке, где стоял почерневший от копоти чайник. Громко булькая, он отпил полчайника воды, демонстративно отрыгнулся и вышел из времянки, всем своим видом показывая, как он презирает бывшего друга детства.

– Постой! – крикнул вслед Валерка. – Я еще не закончил.
– Ну, что еще? – оборотившись, недовольно пробурчал Гоша.
– Случаем ты не видел мою золотую цепочку?
– Какую такую цепочку? – переспросил Гоша.
– Ты прекрасно знаешь, какую.
Валерка пристально вглядывался в глаза друга детства.
Гоша смело встретил взгляд Валерки и попытался придать своему голосу равнодушие и спокойствие:
– А-а, с трефовым тузом, что ли?..

Гоша давно ожидал этого расследования, но Валерка, занятый в то время чернобровой Людмилой из Ростова, кажется, обнаружил пропажу только сегодня. Так что у Гоши было достаточно времени, чтобы подготовиться к нему, и вопрос этот не застал его врасплох.
– Ты что, падла, за кого ты меня принимаешь?
Гоша с таким негодованием накинулся на Валерку, что тот даже опешил.
– Чего ты разорался?.. Цепочка у меня пропала.
– И ты думаешь, что это я взял твою паршивую цепочку? – от праведного гнева голос Гоши сорвался на фальцет.
– Паршивая не паршивая, а на штуку баксов потянет.
– На штуку? Баксов? – недоверчиво переспросил Гоша.
– А ты как думал? Дерьмо не носим, – высокомерно сказал Валерка.
Гоше было наплевать на эту цепочку, но ее цена потрясла его, и он почему-то крайне огорчился. Но это огорчение длилось всего лишь мгновение.
– И ты, скотина, нумизмат вонючий, решил, что я взял твою цепочку? – Гоша продолжал наступление, поскольку в лицо ему было брошено тяжкое обвинение. – Ты не веришь другу детства?
Валерка ничего не отвечал, но по его лицу было видно, что да, он не верит другу детства.
Гоша был оскорблен до глубины души. Он бросился во двор и вернулся оттуда с топором.
– Ты что, инсургент проклятый? – Валерка не на шутку перепугался и отступил на всякий случай к выходу. – Может, у тебя белая горячка?
– Не веришь, значит? – Гошин голос дрожал от ярости и негодования. – Вот тебе топор, кентуха, а вот моя голова. Если думаешь, что я взял твою цепочку, руби!..
Гоша так искренне возмущался, что даже сам поверил в свою невиновность.

Между тем еще на прошлой неделе он без особого труда снял цепочку у Валерки, спавшего беспробудным сном после бессонной ночи с крутобедрой Любашей из Шахтинска, и обменял ее в городе на два ящика «Солнцедара». Вообще-то Гоша запросил три и надеялся к тому же получить сдачу в виде энной суммы, но продавец гастронома намекнул, мол, будешь вякать, придется тебе отвечать перед соответствующими органами, откуда взял це-почку.
Но даже два ящика были для Гоши неслыханным сокровищем. Весь день он гудел на вокзале, завсегдатаи которого немедленно избрали его своим королем. И только когда осталась одна бутылка, он сунул ее за пазуху, дабы, возвратившись на поле, угостить вином его законного хозяина.
Валерке так и не выпало от Гошиных щедрот, поскольку Гоша все же не утерпел и по дороге опорожнил ее, о чем он раскаивался в первые минуты, крыл себя матом, мол, какой ты все же гад, не смог угостить друга детства на его же «бабки», и в сердцах разбил об камень опорожненную бутылку.
Но жалел он недолго, поскольку сеансы самобичевания обычно заканчивались тем, что Гоша всегда находил отмазки, типа: «Да какой он тебе друг, посмотри, кто есть он и кто есть ты, он же куркуль-эксплуататор, а ты куйлюкский люмпен»…

– Руби, гад!
Гоша был искренен в своем порыве. Ему было мучительно думать, что он так продешевил, так опростоволосился. Ведь за такую сумму он смог бы гудеть весь год, а, может, и всю жизнь… От обиды комок подкатил к горлу, и на глаза его подступили слезы.
Он бросил топор Трефовому под ноги, а сам присел на колени и положил голову на топчан.
– Руби, скотина! – повторил Гоша, и слезы искренней жалости к себе покатились по его щекам.
– Да пошел ты, инсургент вонючий! – разозлился Трефовый. – Черт с ней, с этой цепочкой! Но если ты немедленно не выйдешь на поле, действительно зарублю.
– А если выйду? – Гошина обида сменилась надеждой, и он утер слезы рукавом. – Что тогда?
– Тогда, может, я и отменю наказание.
– Смотри, я прямо сейчас выхожу на поле, – сказал повеселевший Гоша и, порывшись под топчаном, вытащил тяпку. – Я прополю хоть десять грядок.
– Не смеши кур, – усмехнулся Трефовый, – ты хоть с двумя справься.
– Я отвечаю! – сказал с жаром Гоша. – Но послушай меня, Трефовый, мы же с тобой друзья детства…
Валерка нахмурился.
– Ты опять за свое?.. Не хочешь – не выходи, дело хозяйское, но вечером лучше ко мне не подходи – точно зарублю!..
– Трефовый, я прошу у тебя не бутылку и даже не стопарик – полграмма налей – душа горит!
– И зачем только я вытаскивал тебя из куйлюкских помоек? – Валерка снова затянул древнюю, как развалины Трои, песню. – Оставил бы тебя там гнить да загнивать, и не было бы никаких проблем!.. Нет же, решил помочь, мол, пропадает человек, который как никак был когда-то другом детства.
Гошины глаза загорелись рубиновым светом. Он знал, что эта песня обычно заканчивалась тем, что Трефовый не давал сгореть душе друга детства.

…Гоша, лихо натянув на голову берет, схватил тяпку и, подпрыгивая от радости, помчался на поле. По пути он краешком глаза увидел кареглазую Ленку, которую Трефовый привез из Батайска и которая приветливо махала Гоше рукой, но он отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, и бросился меж луковых грядок, чтобы заработать вечернюю порцию рубиновой мечты.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *